Георг Гейм, представитель раннего немецкого экспрессионизма (1887–1912), погиб за два года до начала Первой мировой, когда катался на коньках со своим другом Эрнстом Бальке (друг утонул тоже). У Гейма было издано два сборника стихов - "Вечный день" (1911) и "Umbra vitae", который, как и сборник новелл "Вор", вышел посмертно.
Гейм писал апокалиптические стихи, предсказывая в них как собственную смерть (смерть утопленника), так и мировые войны. В его времена в изысканно оформленных альманахах безраздельно властвовали пейзажные и любовные стишки, сочинявшиеся подражателями Стефана Георге и Рильке в больших количествах. Против такого рода «мертвечины» Гейм со товарищи боролся, выступая в кабаре с чтением собственных «страшных» стихов (Стефана Георге, главного поэта югендштиля, он прямо называл «красивым трупом», «der schone Kadaver»).Гейм находился под огромным влиянием Бодлера, Рембо, Ван Гога и Гельдерлина.
Благодаря Гельдерлину в последние полтора года жизни Гейм стал писать странным нерифмованным стихом, в котором угадываются прежние античные размеры (впрочем, именно что угадываются). До этого он писал исключительно пятистопным ямбом (отчасти пародируя засилье этого размера в современной лирике, отчасти превращая его в своеобразную жесткую структуру, не знающую исключений). Унылость и монотонность входят в его поэтику составной частью – внутри этой конструкции властвуют экспрессия и выразительность, доведенная до натуралистического абсурда. На смену греческим героям классицизма и греческим божествам романтизма приходят демонические силы – фавны, лемуры, демоны городов, Ваал, Кибела, корибанты и пр.
стихи (в переводе антона чёрного)
МОРСКИЕ ГОРОДА
набросок
На кораблях окрыленных пришли мы сюда,
В полные тьмы и морозных огней города.
Тысячи лестниц пустых низвергались в причал,
Тёмный матрос подожжённым поленом махал.
А под звездой, в глубине серебристой воды,
Тускло искрясь, простирались морские сады.
Там исполинские рыбы, блестя чешуёй,
Копьям подобны, пронзали глубины собой.
Колокол спал. Даже нищих не встретили мы.
Не преградил нам никто дорогу из тьмы.
Были наги, словно стены, все города.
Только ходила над башней огромной звезда.
Водорослей обрывки застряли в кустах.
Солью покрытые тюрьмы стоят на часах.
Высились, словно скелеты, руины мостов,
И падало пламя в глубины подводных миров.
ДЕМОНЫ ГОРОДОВ
Сквозь ночь они бредут, и города
Продавливает тяжестью их ног.
Вкруг подбородков, словно борода,
Клубятся облаками гарь и смог.
Их тень бредет средь каменных морей,
Жрет фонари, висящие рядком,
И стелется туманом у дверей,
Ощупывая их – за домом дом.
На площадь наступив одной ногой,
Другим коленом башню сокрушив,
Они встают. И дождь кипит стеной,
Бесовской дудкой город оглушив.
У их лодыжек вьется ритурнель,
Печальный гимн разверстых городов,
Их реквием. И глухо, как в тоннель
Врастает резкий звук во тьму домов.
Они бредут к реке, что уползла
Змеей, чья в желтых пятнышках спина
От чахлых фонарей, в чье тело мгла
Вплывает в пляске, мороком полна.
Нагнутся через парапет моста,
И тянут крючья рук в толпу людей,
Как фавны, что в трясинные места
Приходят шарить пальцами в воде.
Один встает. Он маскою Луну
Белесую закрыл. И ночь с небес
Стекает горем, как свинец ко дну,
И вот весь город в шахту ночи влез.
И плечи городов трещат. Скрипят
Их крыши, красным смытые огнем.
И, растопырясь, на коньке визжат
Они, как кошки, взгромоздясь на нем.
В набитой мраком комнате орет,
Рожая, баба от безумных мук.
В подушках, как гора, ее живот.
Столпились жадно демоны вокруг.
В ознобе содрогается кровать,
И комната от воплей вся плывет.
Но вот и плод. Кроваво разрывать
Он начинает надвое живот.
Жирафьи шеи демонов растут.
Дитя – без головы. Перед собой
Его мать поднимает. Спину жгут
Ей жабьи пальцы ужаса тоской.
И вспарывает сонный рог зенит.
Все выше тени демонов растут
И ураганом огненных копыт
Глубины недр под городом трясут.
СМЕРТЬ ВЛЮБЛЕННЫХ
Простерлось море в вышние врата
И облаков колонны золотые,
Где сводом день обводит темнота,
И грезятся глубины водяные.
«Забудь печаль, что канула напрасно
В игре воды. Забудь и время, тьму
Утекших дней. Тебе поет, ненастно
Сам ветер. Только не внимай ему.
Оставь рыданья. Скоро мы с тобою
Средь мертвых и теней забудем страх.
Мы будем спать, сокрыты глубиною,
В бесовских потаенных городах.
Мы веки одиночеством закроем.
Ни звука не вместит наш темный зал.
Лишь рыбы сквозь окно промчатся роем,
И легкий ветер колыхнет коралл.
И мы навеки сможем там остаться
В тенистой чаще на прохладном дне.
Единою волною колыхаться,
Мечту губами пить в едином сне.
А смерть нежна. И может лишь она
Дать Родину нам и, обняв собою,
Втащить вдвоем в могилу, что черна,
Где многие уж спят в стране покоя».
Пустому челну дух морей поет,
Познавшему игру ветров немую.
Волна его в безвременье влечет,
И океан штурмует ночь слепую.
В высоких валах корморан несется.
В его зеленых крыльях темень сна.
Покойников толпа внизу плетется,
Как бледные цветы, по глади дна.
Все глубже вниз. Смыкает море рот,
Переливаясь белым. Содрогнулся
Лишь горизонт, словно орла полет,
Что глубины своим крылом коснулся.
СМЕРТЬ ВЛЮБЛЕННЫХ В МОРЕ
Внизу мы будем скоро спать с тобою,
Средь мертвых и теней забудем страх
Там, в вечном сне, сокрыты глубиною
В бесовских потаенных городах.
Мы веки одиночеством закроем.
Ни звука не вместит наш темный зал.
Лишь рыбы сквозь окно промчатся роем,
И легкий ветер колыхнет коралл.
Душе морей бормочет тихо челн.
И ветров тени вьют пути кружные
В пустыне бездорожной, там, где волн
Бушуют шумно горы водяные.
И корморан несется над потоком.
Под ним разверзлись хляби вниз, до дна.
Кругом вращаясь в жерле вод глубоком,
Обломков чаща с высоты видна.
На палубе - матросы в пятнах тлена.
Скелеты их несет водоворот.
Влекомые бушующей ареной,
Глядят в бездонное корыто вод.
Водоворот на лодку напирает.
Ее трясет, противится она,
Но вот уже вверх дном ее бросает
В воронку черной точкой глубина.
И как паук, смыкает море рот,
Переливаясь белым. Содрогнулся
Лишь горизонт, словно орла полет,
Что в высоту и вечер окунулся.
